Убить зло
Первые две-три мили ты довольно уверенно шагал по тропинке, но затем стал
сомневаться, в одном месте, когда внезапно тропинка вывела тебя на широкую поляну, которая
в дождливый сезон, видимо, была болотом, ты рыскал по лесу около часу, прежде чем снова
нашел тропу. Даже в лесу поддеревьями было жарко, пот стекал по твоему лицу и по спине,
пока ты шагал, повесив пальто и пиджак на руку, в неуместном здесь и неудобном деловом
костюме и в начищенных кожаных туфлях. Ты давно оставил позади дорогу; тропинка казалась
бесконечной.
Предполагалось, что она тянется на семь миль, и ты начинал чувствовать беспокойство;
ты взглянул на часы; может, ты сбился с пути? Ты зашагал быстрее, через несколько минут за
стволами деревьев появился просвет, и ты вдруг оказался на краю зеленой лужайки, которая
мягко спускалась вниз к берегу озера — миниатюрному круглому озерку не более трех сотен
ярдов в диаметре, окруженному со всех сторон густым зеленым лесом. Невдалеке, справа от
тебя, стояла небольшая хижина, и ты чуть ли не бегом кинулся к ней с криком: «Эй! Шварц!
Привет!»
Он лежал в траве за хижиной и читал книгу. На твои крики он вскочил и бросился к тебе
навстречу с удивленной и радостной улыбкой:
— Билл! Боже, как ты забавно выглядишь! — И он горячо пожал тебе руку. — Все-таки
ты приехал!
За эти три недели десятки раз ты готов был все ему рассказать — для этого ты и полез в
эту глушь. Тебе казалось, что, рассказав ему, ты испытаешь невероятное облегчение; если
произнесешь все это вслух, все детали и случаи, а потом скажешь: «Вот что ты об этом
думаешь? Разве это не чепуха?» Может, поэтому ты и не решился это сделать, потому что это
было единственным концом, за который ты мог потянуть; если это казалось необъяснимым и
нелепым самому тебе, как это будет выглядеть в рассказе, что он может сказать, только то, что
ты сходишь с ума? Может, ты ожидал от него чего-то еще. В нем был какой-то свет, которого
он никому не показывал — ты просто знал, что он у него есть. У него была какая-то тайна,
всегда была; каждое лето он уезжал в эту хижину на два месяца, абсолютно один, — ты был
единственным человеком, которого он пригласил сюда.
Когда ты плавал, ловил рыбу, бродил по лесу, читал его книги и лежал на траве,
разговаривая с ним, на траве под открытым, усыпанным звездами небом, а над тобой пролетал
мягкий шепот деревьев, у тебя было ощущение, что твое здравомыслие оказалось во власти
дурного духа и ты ищешь слово, способное изгнать его. Уставший после дневного напряжения,
так как Шварц был невероятно активным и ты с трудом поспевал за ним. Он сидел в лодке,
вытащенной на берег озера, курил, вокруг спускались сумерки, и после долгого молчания
говорил:
— Нет, не думаю, что это важно, но этого, конечно, никто не сможет доказать. Просто
потому, что я не могу представить себе организм, который заставляет действовать кто-то,
помимо его самого. Разве только стимулы, но это другое дело. Если ты дотронешься до меня
раскаленным железом, я отпряну, но железо здесь только внешнее; пружина моего действия
находится внутри — это желание отстраниться от того, что может причинить боль. Все
моральные и этические нормы не что иное, как то же раскаленное железо — Христос и
Магомет, Кант и Кальвин, и Энтони Комсток — все они, собственно, одинаковы —
невротические кузнецы, которые бросают железо в пламя, раздувают кузнечные меха, затем
выдергивают нас и куют.
Страница:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
|
